hirsh_ben_arie (idelsong) wrote,
hirsh_ben_arie
idelsong

Category:

В качестве hеспеда

Мой дед, папин отец, умер в 1949 г., когда папе было 19 лет. Сохранилось его письмо к папе перед смертью, где он пишет: "Я не оставил тебе богатств, но я оставляю тебе чистое незапятнанное имя".

Папа не оставил мне такого письма: он был органически чужд любой театральности, да и мне не 19 лет - но это несомненная правда, и чистое имя он мне, конечно, оставил.

Сейчас ко мне на шив'у приходит много людей, и очень многие, совершенно неожиданные, знакомые и незнакомые, люди вдруг говорят: "А ты знаешь, он и меня вылечил... помог... спас..." - иногда в той жизни, иногда в Израиле.

ded leva 1

Если посмотреть на главный период его расцвета - с середины 1970 гг до отъезда в 1990 г., мою жизнь озаряют два - даже не эпизода, а элемента повседневной жизни. Надо прожить длинную жизнь, чтобы понять, насколько они уникальны.

Из года в год, раз в неделю у себя в больнице в Лосиноостровской он вел амбулаторный прием. Это означало, что любой человек, без какой-то предварительной записи или направления, мог прийти на этот прием, отсидеть в довольно длинной очереди - иногда до 10 часов вечера - и получить консультацию, рекомендацию, или направление.

ded leva 3
Я бы назвал эту фотографию "Боже, что он несет!.."

Больничное начальство, конечно, никак не могло представить себе, что он не наживается на этом. В какой-то момент они придумали: с какой стати пускать в ведомственную железнодорожную больницу кого попало, эдак тапочки начнут пропадать... Он придумал компромиссное решение: вход в больницу вел через добротное кирпичное здание проходной. Оказалось, что в проходной есть вполне приличный кабинет и холл для ожидания. Вот этот кабинет он и оборудовал для приема больных.

Не то чтобы он не имел никакого навара с этого приема: это был способ найти людей с интересующими его редкими болезнями крови. Он работал на кафедре института усовершенствования врачей, по долгу службы много ездил по всей стране с выездными лекциями, многие врачи приезжали к ним на курсы - и таким образом создавалась уникальная неформальная сеть, по которой больные узнавали его адрес и съезжались со всего Союза. Когда в 1982, что ли, году они с мамой впервые - не по официальным каналам - поехали на конгресс в Будапешт, где показывали постеры с описанием двух-трех-пяти больных редкой апластической анемией, - он привез постер с данными по нескольким десяткам. Поправьте меня, если я путаюсь в каких-то деталях.

По официальным каналам до самой перестройки он был абсолютно невыездным, даже в соцстраны. Не помню когда, еще в 1970 гг, когда он попытался куда-то поехать, в парткоме ему сказали, что он недостаточно занимается общественной работой. А когда он заикнулся про свой амбулаторный прием - сказали, что профессиональная деятельность никак не может считаться общественной.

Я помню только один случай, когда он, сославшись на занятость, отказал - не в медицинской помощи, разумеется, а в консультации: известному академику С., который в 1937 г. донес на своего руководителя З. и присвоил его открытие.

И второй элемент повседневной жизни - уже домашний. Это - повторявшаяся не один и не два, а множество раз, - почти комическая сцена, когда какой-нибудь благодарный пациент каким-то образом находит домашний адрес и приносит домой подарок. От подарка надо отказаться, а пациента вежливо выпроводить вон, что совсем нелегко. Тоже, полагаю, не в каждом доме такое увидишь.
ded leva 2

Государственный антисемитизм довольно сильно его зажимал. Чин и должность профессора он получил только с началом перестройки, а до этого много лет, фактически исполняя обязанности профессора, читая лекции и курируя отделение в больнице, он был в должности старшего научного сотрудника. Несколько раз на моей памяти ему сообщали, что у них нет ставки с.н.с. - доктора наук (а доктором он стал в 37 лет), и он писал заявление, что он согласен, чтобы ему платили, как кандидату, на 100 р. меньше.

Была возможность повысить статус, уехав из Москвы, в начале 1970 г. очень серьезно обсуждался Киров, где ему предлагали заведовать кафедрой - но он принял решение остаться в Москве, опасаясь, что будет трудно поддерживать неформальную сеть с центром в Кирове. Впрочем, мы знаем людей, кому это удавалось: Илизаров или Баркаган.

В 1970 гг, когда кругом заговорили об отъездах, он сказал мне, что не хочет уезжать. Помимо стандартных аргументов - друзья, среда - он привел еще один: он не хочет оказаться в среде, где не понимает, как устроена медицинская этика.

Многие, когда приходят на шив'у, спрашивают меня, как это получилось, что в семье, где в двух поколениях все были врачами, мы с сестрой стали биологами. Биохомией я, конечно, увлекся сам, но все-таки, если вдуматься, я много чем интересовался, а интерес к биохимии возник, когда в 7 классе он взял и отвел меня за ручку в биохимический кружок во Дворце Пионеров.

А его собственный интерес к биохимии связан с тем, что он как врач был горячим пропагандистом внедрения лабораторных диагностических методов. С невероятной энергией и работоспособностью он создал где-то на задворках больницы хорошо - по понятиям 70 гг - оборудованную исследовательскую лабораторию, где исследовали - по-моему, впервые в Союзе - обмен порфиринов, энзимопатии, мутантные гемоглобины, аутоиммунные болезни крови...

Первые два открытых мутантных гемоглобина на территории Союза были его. Тогда, до появления молекулярной биологии, их диагностика была совсем нетривиальной: переваривание белка трипсином, фингерпринт... Этим профессионально занимался центр гемоглобинопатий в Кембридже. Забавно, когда папа получил разрешение на отправку туда образца крови - пришел донос, что он этой отправкой раскрытвает "тайну советского генотипа".

Как я уже сказал, он был горячим сторонником того, что диагноз должен быть подкреплен лабораторными исследованиями, а не пророческой врачебной интуицией. У него самого, кстати, врачебная интуиция была очень хорошей: многие мне рассказывали, как к нему приходили со сложными и непонятными случаями, и он предлагал правильное решение и методы, которыми можно его доказать.

Мой замечательный учитель французского, теперь писатель Георгий Зингер, работал тогда в Ленинской библиотеке в зале для докторов наук.

- Я, - говорил он мне, - встретил вчера Вашего папу (он со мной-школьником всегда был на "вы"). Он совершенно не похож на всех профессоров.

Действительно, нет ничего более чуждого папе, чем профессорские понты. Из учивших меня профессоров я, пожалуй, могу назвать двоих с таким же неприятием театральности: Г.И.Абелева и Р.В.Хесина. К врачу другие требования, поэтому на работе папа всегда был  в белом халате, строгом костюме и белой рубашке с галстуком. Голубую рубашку впервые купили, когда его пригласили читать лекцию по телевидению: оказалось, что в цветном телевизоре черно-белая гамма плохо смотрится. Часть лекции все равно потом пришлось перечитывать: даже в специальной передаче не могло прозвучать с экрана слово "менструация".

Со всеми аспирантами он был всегда на "вы" и по имени-отчеству.

В отличие от хрестоматийно нетеатрального доктора Дымова, папа прожил длинную жизнь в счастливой семье. Они прожили с мамой вместе почти 60 лет. Мама - тоже врач-гематолог, и хороший, но всегда была в тени папы. В конце 80 гг она работала в поликлинике в Бабушкинском районе. В те дни, когда она работала в вечернюю смену, папа, конечно, не мог допустить, чтобы она поздно вовращалась домой одна. Поэтому он после работы заезжал за ней из Лосинки в Бабушкин. Некоторые пациенты в поликлинике получали прямо на месте консультацию профессора.

8399_600

12374977_10206956430381661_2530462857607734401_o

Когда 2 месяца назад маму увезли с инсультом, и врачи сказали нам, что это - все, папа сказал: "Я всегда думал, что меня заберут первым". Его и забрали первым, а мамино состояние постепенно улучшается, и Бог даст, улучшится еще.

Родители всегда очень любили путешествовать, и с очень раннего возраста стали брать меня, а потом сестру с собой. Они всегда были очень любознательными, неприхотливыми и изобретательными путешественниками. Почти никогда это не были организованные поездки.

В 1988 г. я съездил в Израиль и стал уговаривать их и сестру сделать алию. И в 1989 г. они-таки собрались тоже съездить - как раз на международный конгресс в Иерусалим. Но в 1988 г. я еще покупал весь билет за рубли, а в 1989 за рубли можно было купить только аэрофлотовскую часть, а Аэрофлот в  Израиль не летал.

По какому-то наитию папа заглянул в контору советского пароходства, там ничего не было, и вдруг прямо при нем кассирше сообщили, что целый пароход вышел из ремонта и на него еще полно билетов.

Таким образом, советский пароход за рубли, с заходом в Стамбул, Афины и Сирию (!) вез их в Александрию. На пароходе они познакомились с молодой семьей суданских студентов, возвращавшихся на родину. Те помогли им добраться до Каира и остановиться в гостинице для суданцев, примерно за $3 ночь. Они еще съездили и посмотрели на пирамиды, погуляли по Каиру, а потом сели на прямой автобус, который тогда ходил - а может, и теперь ходит - от Каира  до Тель-Авива. На обратный билет до Кипра им хватало долларов.

Из Израиля, несмотря на скромные средства, они каждый год выкраивали на какую-нибудь поездку, и за 20 лет объездили всю Европу и Соединенные Штаты. Только последние 3 года перестали ездить: здоровье не позволяло. Однажды за несколько дней до поездки у папы была почечная колика. Они решили не отменять поездку: взяли обезболивающее, останавливались только в номерах с ванной. А поездка была какая-то не простая: летели до какого-то острова в Хорватии, оттуда на каких-то перекладных, не помню подробностей.

Конечно, он понимал, что переезд в Израиль в 60-летнем возрасте будет снижением статуса, но мы с сестрой хотели ехать, а остаться без детей он никак не мог. Я не знаю, как бы он освоился в постсоветские времена: это тоже была среда с непонятной медицинской этикой. В Израиле он освоился: выучил иврит, работал в больнице Шеарей Цедек, читал по-русски лекции врачам, готовящимся к экзамену на ришайон. Его еще хорошо помнят и любят в Шеарей Цедек, мы это видели сейчас, когда он  там лежал.

Он всегда хорошо учился: уже во взрослом возрасте хорошо выучил английский, в 60 лет - иврит, в 80 лет освоил компьютер и Интернет. Когда-то, в 70 гг, когда у него были экспедиции в районы Азербайджана (неожиданно, в связи с эпидемией малярии, оказались очень востребованы его работы по распространенности дефицита G6PD), он купил учебники и с помощью аспиранта-азербайджанца восстановил школьный азербайджанский (он родом из Баку).

Он всегда был и оставался человеком совершенно нерелигиозным. Они болезненно восприняли мою религиозную эволюцию в конце 80 гг. Время сделало свое; все научились мирно сосуществовать. Во многих семьях мы видим, как пожилые родители принимают образ жизни детей. У нас это не так, и я не хотел бы, чтобы это было так: это потребовало бы слишком сильных изменений его личности. Театральность многих наших обычаев должна была коробить его анти-театральность. Он всегда был горячим противником всяких суеверий и сгулот, того, что многие ошибочно принимают за элементы религии.

יהי זכרו ברוך.
Subscribe

  • О письме Конашевича

    Оказывается, Полина 2.5 года назад привезла из Питера подарок своей тети: альбом Конашевича. Я тогда его полистал, поставил в шкаф -и напрочь забыл о…

  • (no subject)

    Ну что... Сто дней нынешнего правительства, о которых я писал сто дней назад, прошли. Давайсте запустим опрос. Опрос адресован не только…

  • (no subject)

    Пока летел, некоторое время недоумевал, что это за темная полоса внизу, параллельно курсу самолета. Потом сообразил: это тень на облаке от белой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • О письме Конашевича

    Оказывается, Полина 2.5 года назад привезла из Питера подарок своей тети: альбом Конашевича. Я тогда его полистал, поставил в шкаф -и напрочь забыл о…

  • (no subject)

    Ну что... Сто дней нынешнего правительства, о которых я писал сто дней назад, прошли. Давайсте запустим опрос. Опрос адресован не только…

  • (no subject)

    Пока летел, некоторое время недоумевал, что это за темная полоса внизу, параллельно курсу самолета. Потом сообразил: это тень на облаке от белой…